«Если хочешь говорить о театре, пока не поговоришь об Эдике, о театре говорить не сможешь. В его жилах театральная кровь. Каждый режиссёр мечтал бы работать с ним».
Знакомый мужской, стройный силуэт вырисовывается в дверном проёме. Годы не согнули его. Даже в 86 лет у артиста та же осанка, что больше всего характерна для профессиональных танцоров. Он здоровается без улыбки, привычным движением поправляя длинные, седые с проседью волосы. В голосе появляются нотки тепла, когда он приглашает войти.
— Сейчас будем говорить обо мне или о театре? – спрашивает он, устраиваясь у стола.
— А разве возможно эти два понятия разделить? – улыбаюсь я.
Он пожимает плечами, откидывается на спинку стула и с ожиданием смотрит мне в лицо.
— Мне повезло в отношении театра, я там с 6 месяцев, но актёром не стал, – замечает мой собеседник.
Сначала он был «красавчик Эдик», потом в Ленинакане (Гюмри) стал известен как «танцующий Эдик», однако самое любимое – звание «театральный или огней Эдик», которое сопровождает его по сей день, хотя у него есть звания заслуженного деятеля культуры и «Благодетель Гюмри». Сцена стала его вторым домом, когда ему было 3 года, а в зрелом возрасте – первым и, по его же формулировке, «смыслом жизни».
«Мой отец, Акоп, был воспитанником Амеркомского приюта. По достижении 16 лет, согласно правилам приюта, он должен был выйти, чтобы начать самостоятельную жизнь. Был 1928 год, театр был национализирован, и его устраивают туда в качестве рабочего сцены. Отец три года жил и работал в театре, пока не обрёл свой угол, женился на дочери известного в Гюмри Галачи Мко, – рассказывает Эдуард Погосян, – я ро